Кедр

А вот ещё случай. Странный, чудной какой-то. К тому времени я уже женился, но жизнь моя по-прежнему была неразрывно связана с тайгой, её причудами, суровыми и удивительно прекрасными.
Заболел я. Как-то незаметно, по-свойски, всё про себя, да про себя – заболел. Страшная боль в левом боку. И причём чувствую, что не столько больно, сколько именно что-то страшное, серьёзное «не то», будто что-то забралось в меня. А началось так едва заметно… Мы ведь что, особенно никогда не лечились, так, на ходу, травки да припарки, мёд да женьшень – всё чистое, как слеза, природой дадено сами собой ноги из любой хвори выносили, как кошку… А тут разошлось.
Прихватило меня в тайге. Пошли мы тогда, как обычно с друзьями на пару недель в тайгу корневаться. Самая пора женьшеня, а коли хочешь обеспечить семью, пропускать такие вещи нельзя. Да и красиво в тайге, что говорить – дух захватывает! Та, тайга, не сегодняшняя - вся изъезженная, вырубленная, пожжённая… Да, только рукой махнуть, мест-то почти не осталось. А тогда – широко, просторно, сопочки, маленькие речушки вокруг них вьются – э-эх. А если ещё осень! Умереть можно, как же красиво. Если кедрач, то лес чистый, прозрачный, видно далеко; сопки не жёлтые, но светло-красные, немного в медь отливают; листья на ветру то ли вздыхают, то ли вздрагивают, и так тихо-тихо прохладно шуршат, убаюкивают; солнце вскользь поливает всё это сверху мягким, немного вязким, но пахучим, как кедровое масло светом, то тут то там, видно, мелькнёт между сопками пяточка поляны, птица прострекочет… Не, правда, чудно, чудно всё устроено.
Собирали женьшень. Расходились в разные стороны от стоянки, к вечеру встречались. И вот плохо мне, дальше некуда. Два дня крутит, мочи нет. Мужики конечно наблюдают, догадываются, но так напрямую все же не скажут, ждут когда сам чего нарешаю. Оно и понятно, все повязаны, друга не бросишь, но и корнёвка, коли придётся выручать, будет загублена. Женьшеня ещё мало, много ходок ещё впереди. Возвращаюсь с такой ходки и понимаю, что придётся сказать открыто, что больше могу, – надо уходить завтра же, идти километров сорок… ещё раз так прихватит и понесёте, мол, меня обратно на руках. Иду. Середина дня, солнце ярко садит, птицы перекликаются, погода вёдро, а я привал за привалом, всё короче и короче припадаю к земле. М-да. И тут, вспомнил краем, как мужики между собой говорили, что, мол кедрач лечит, помогает, мол, от болезней. Откуда всплыло? (У нас, кстати, кедром часто и кедровую сосну называют, но они разные). Вспомнил, а глаза уже приглядываются.
Громадный и сильный кедр. Прямо передо мной. А у меня уже приступ, схватился за бок, и тут же, прям возле него и упал. Подполз едва-едва, забился в корни. Корневища, как удобное кресло, переплелись, руки, ноги раскидал между ними, да и голова, запрокинулась,- устроился. Думаю передохну. А отчаяние – сил нет. Сижу, головой вжимаюсь в ствол чуть не плачу и разговариваю с ним… Вот, словно нашло что. «Прошу, - говорю, – помоги. От ними от меня это, что мучает меня. Мочи нет, так больше жить, да и не пожил ещё». Долго говорил что-то. А потом как-то забылся. Не заснул, нет, и не задремал, нет – словно бы меня не стало, словно бы я куда-то ушёл. Вижу солнце на ветви медленно опускается, а меня нет…
Очнулся и первое ощущение – зачем я сюда сел? Помню, как-то даже головой помотал, на солнце глянул, часов ни у кого не было, так, на глаз определяли, вижу - уже на закат, но ощущение, что время прошло го-ораздо больше, несколько дней. Забыл про боли – пошёл, темнело всё-таки быстро. Подхожу к лагерю, притормаживаю, а меня что-то мучает, не пойму что. Мужики у костра встречают, переглядываются, мол, как Ионыч, здоровьице, держишься? И тут только вспомнил, что собирался объявить о уходе, вспомнил, как забрался на колени в корни кедрача, вспомнил, что просил… И не смог вспомнить, что я там делал… «Да ничего, - говорю, - ничего. – А сам прислушиваюсь к себе. Отзовётся ли что. - Вроде можно работать». Они переглянулись, мол, зря так крепится мужик, самому же хуже будет, но виду не подали, боялись обидеть, наверное, да и, что говорить – всем надо собрать урожай женьшеня, за этим ведь, так долго сюда и добирались. Но вслух помолчали, перевели разговор.
День проработал, два, далеко уходить стал, как раньше – ничего! И до сих пор… Словно забыл, что что-то было! Как, что, почему? Не знаю. Рассказал, что знаю и что помню. Помню, что очень удивился, как поднялся. Помню странное ощущение – будто прошло очень много времени, словно куда уходил, или даже уезжал, вернулся, а «здесь» всё немного другое. Да, другое. Да и сам я другой.

Яма (Рассказы моего отца)

Звали меня тогда "Леший". Два года в лесу, не бриться, не стричься, никуда не выбираться, ну, мыться, конечно… всё равно - зверь косматый. Представь себе, иду по лесной тропе: волосы до плеч, женщины завидовали, на поясе патронташ - тридцать патронов, кожаная куртка, ружьё за плечом, и вся семья меня провожает. Красота! Работали мы тогда в геологоразведочной. Тогда, по молодости, я часто думал, что это работа по мне, всю жизнь бы так. Дом есть, работа любимая есть, а что ещё надо? Для мужчины, как не крути, главное - это работа. Ни за что не догадаешься, что мы делали. Ямы копали! Точнее: копали траншеи до корневого грунта, вольфрам искали. Тяжёлый, я вам скажу, труд. Это только так кажется, что земля мягкая - сантиметров шестьдесят рыхлый грунт, а потом всё что угодно может быть: галька, песок, скалистый грунт, щебёнка. И это, знаешь ли, часто метров пять… В глубину, а в длину метров двести! Вот так выроешь, что снизу в небо, словно в колодец, смотришься - умаешься, выберешься наверх, чифиря глотнешь - пачку чая на стакан, сердечко застучит: та-та-та-та-та, бум-бум, и такая сила необыкновенная откуда-то появляется, что хоть снова за работу. Полежишь на травке, погреешься и - вперёд. А потом, опосля, приходит специалист-геолог, с таким небольшим ранцем для пробы грунта и начинает в маленькие пакетики собирать землю. Здесь горсть, там горсть, ещё пять метров пройдёт - ещё пакетик и всё… уехал. А мы снова, все эти двести метров зарываем! Опасно траншею оставлять, зверь ноги ломает. Иногда утром находили, добивали на мясо. Да, траншеи… Тяжёлая работа, но хорошая, никто не стоит над душой, сам себе господин. Ушёл с утра, весь день в лесу с семьёй, сколько сделаешь - столько сделаешь, всё в твоих руках в прямом смысле слова, и возвращаешься домой. Были, правда, случаи и не возвращались… Пять метров - это глубоко, лопатой снизу не докинешь, поэтому выбрасываешь землю ступенями, в несколько уступов. Вначале на один, потом взбираешься на него и метром выше. Землю, конечно, полагалось по технике безопасности искусственно осыпать, чтобы она плавно так к низу сужалась, да только всё одно торопишься, да и силы жалко тратить. Мало кто это делал... Не рой другому яму, да и себе тоже, всё одно - кому-то туда падать. Вот однажды так разошлись все по участкам, на карте предварительно отметили, как обычно, кто где, а вечером вернулись - бац, одного не досчитались. Подождали, подождали, что делать? Пошли искать на ночь глядя. По карте-то место нашли быстро, да там уже всё засыпано… Вот так вот просто. Еле откопали…
Нет, правда, хорошая работа. Прихожу на место, солнце только расходится, тени длинн-нющие. К середине дня в яме такой приятный тенёчек будет, что в самый раз. Раскладываюсь не спеша, обустраиваюсь, приглядываюсь что и как. Что за участок буду разрабатывать, решил ещё накануне, но силы всё-таки прикидываю сейчас, время рассчитываю, когда домой пойду. Достаю лопату с киркой - больше у нас ничего не было, да и хватало обычно и - ап… Но нет, сразу работать не начнёшь, семья не даст! Семья у меня такая: кошка, собака и два барсучонка. Собака-то она животное терпеливое, ждёт; кошка - так та часто дома, на хозяйстве остаётся, но барсучата! Пока ты им банку сгущёнки не откроешь, не дадут работать, хоть ты тресни. Можешь ласкать, можешь выгонять, всё одно: будут по дну траншеи метаться и лезть нахально под лопату. Накорми, мол, напои, отец родной. Вот вылакают они молоко, мордой потыкаются благодарно, тогда да - ищи-свищи их по лесу до обеда. Но только до обеда, хоть часы сверяй, к двенадцати вернутся, и снова будут требовать чего-нибудь сладенького, печенья или сахару… Забавные зверьки.
Попались они к нам по весне. Как-то обнаружили мы под сосной нору, в которую барсук забрался и поставили у входа капкан, думаем утром выберется, никуда не денется. Попался, убили. Да только оказалось барсучиха… Эх, думаем. Ведь наверняка… Принесли пилу, повалили дерево, и точно под ним, в корнях четыре барсучонка! Ну, что делать, совесть гложет - взяли с собой. А дома у нас как раз кошка окатилась, вот мы взяли и подложили ей барсучат. Ничего, она их как родных облизала, через мгновение, смотрим, бац, и они уже к ней пристроились - сосут. Двое выжили, подросли. Уже больше самой кошки стали, а всё равно найдут её, поймают, завалят, уж и не видать её за ними, а всё рано найдут соски и давай молоко! А она лижет их вместе с котятами, как ни в чём не бывало. Так вот и приручились. Всё время со мной, куда я - туда и они. Вечером ложишься спать, в палатку забираешься, мешок застёгиваешь, а они уже тут как тут - пристраиваются по бокам. А сами малыши уже так с нормальную собаку, килограмм пятнадцать-двадцать - боровы, только не высокие. Пригреются и спят. Но к ночи, барсук - зверь ночной, зашебуршится и вжик из палатки. Всю ночь где-то на пару гуляют. Только заснёшь под утро, они уже возвращаются. А лес ночной мокрый, всё в росе… И, естественно, они лезут этой своей мокрой мордой тебе под мышки греться! Брр! Ах ты! Вскакиваешь, хвать за шкирку обоих и выбрасываешь вон из палатки. Бесполезно, конечно, всё равно опять заберутся. И только когда притулупятся, пригреются по бокам, только тогда успокоятся. Да, а мне-то каково с двумя мокрыми мордами под мышками! В общем, вся ночь, что называется, барсуку под хвост. Последние часы перед рассветом только и удаётся поспать. Но не дай Бог, кто решит меня разбудить в эти часы и тронет за плечо! Спят барсуки чутко, чуть что - вцепятся в руки. Начальник экспедиции приезжал к нам однажды. Так он не подумавши, протянул мне руку, здороваясь… До руки они конечно не достали, но кирзовые сапоги разорвали в клочья, зубы у них, что сапожные ножи - острые. Нет, что не говори, хорошая семья, хорошая работа - вот и вся жизнь! Зачем я ушёл? Что приобрёл? Трудно сказать, но вот я иногда думаю, что с тех пор всё по жизни у меня яма. Да, да. Будто ушёл я с одной ямы в другую, а там и последняя… И семья у меня теперь настоящая есть и работа денежная и всё… Да только всё одно. Всё одно кажется, что на свет божий из ямы смотришь. Только тогда это в радость было, а сейчас… Так иногда тоскливо делается! Нет, убиваться - с чертями брататься, но думаешь в этакие беспросветные часы: зачем жизнь прожил, к чему. Уж лучше и не жить вовсе, чем так жить… Нехотя, в такие минуты, приходит мне на память одна история.
Знавал я в то время живших недалеко от меня отца с сыном. Хорошие, трудолюбивые, всё время вместе на охоту, на рыбу. Пошли они однажды, как и многие другие на кедровые сборы, и оба, как-то незаметно не вернулись. Хватились только на следующий день… Потом уже, выяснилась такая жуткая история: сын забрался на кедр, высоко - отец подсаживал, и с самой макушки, обтрясая шишки, сорвался… Налетел на ветки, распорол себе живот и повис ещё живой на кишках… Всё на глазах мгновенно побелевшего отца… Он быстро всё понял: до людей - два часа ходу, до больницы - ещё шесть. Достал ружьё, и вначале застрелил его, а потом себя.
Вот и я иногда думаю, вспоминая его: может лучше смерть, чем такая жизнь… Однако проходит время, потихонечку выкарабкиваешься из очередной впадины, и вдруг глядь, прояснилось, смотришь на это всё по-другому. И получается что не то важно где ты, и что ты, а то важно кто ты. Чело-век! Ведь это, говорят, значит, что мы лицом обращёны к вечности! Вот и вынес я с той поры из ямы, для себя такую нехитрую науку. Можно и в яме о небе помнить, а можно и с трона всё время в яму носом тыкаться. Всё дело во мне! И сейчас я с благодарностью вспоминаю ту мою первую яму, научившую меня смотреть на беду под другим углом зрения: снизу-вверх, от земли к небу.